Вяленый день и тревога к вечеру

Бывает, дрыгаетесь, как беззубая амеба, где-то между мирами, в полузабытьи. Потом начинаете просыпаться, и день оказывается каким-то вяленым: ни живой, ни мёртвый. Часы уходят на то, чтобы встать, открыть почту, ответить на одно письмо.

А к концу дня нарастает тревога. Оборачиваетесь назад и видите, что как будто ничего не сделано, хотя сделать нужно было много. Очень много. Такое великое требование к себе, что никакой день под него не подходит.

Надзиратель с секундомером

Мне кажется, в этой картине важнее всего голос, который включается к вечеру. Будто внутри сидит строгий надзиратель и смотрит на день с немым укором: недостаточно, мало, могло быть лучше. Он не называет конкретных дел. Он недоволен вашим существованием как таковым.

Вина, которая отсюда возникает, не адресована никому живому. Ни начальнику, ни близкому человеку. Это вина перед воображаемой инстанцией, которой нужен образ идеального человека, продуктивного, собранного, всегда на ходу. Такого человека в природе нет, и разрыв между ним и вами заполняется тревогой.

Откуда у надзирателя такой аппетит? Я смотрю на это так: мы живём в культуре, которая обожает консервы: вещи понятные, всегда доступные, готовые к употреблению. От человека тоже ждут, чтобы он был на виду, предсказуемый, удобный в обращении. И внутренний голос исправно передаёт это требование дальше.

А вы в этот момент выпадаете из режима доступности. Становитесь тусклым, плохо читаемым, даже, иногда кажется, чем-то вроде хлюпающей жижи, которую не упаковать. Надзиратель бьёт тревогу, потому что с точки зрения его логики случилась поломка.

Когда уходит почва

Так себя сейчас ощущают многие. Теряя опоры в эмиграции, меняя работу и часто вынужденно, не по своему выбору. В работе я часто вижу, как люди ищут причину в себе. Хотя потеряно было другое.

Вместе с адресом и должностью ушёл контекст, в котором действия имели смысл. Раньше было понятно, зачем вставать, что считать сделанным, перед кем отчитываться. Структура рухнула, и теперь приходится заново выстраивать границы мира там, где стоял привычный быт.

И требование «вернуться в строй» звучит в такой момент особенно громко. Как будто вы всё ещё в старом офисе, где всё было ясно.

Зачем нужен этот ноль

Теперь о парадоксе. Паралич, который вы так ненавидите, эта вялая амёбность, за которую стыдно, - единственное, что вас сейчас держит. Я склонен видеть в ней древний способ выжить, который включился, потому что внешних опор больше нет.

Надзиратель требует результатов. Психика, как мне кажется, знает больше: впереди неизвестность. И она по-медвежьи окапывается, замедляет пульс, делает заминку, потому что бежать некуда, да и незачем. Ваш сегодняшний ноль - не провал, а буферная зона. Вы требуете от себя марафона, а организм тем временем строит бомбоубежище, чтобы вы сохранили рассудок.

Мы ненавидим эту пассивность, кажется, что она крадёт жизнь. Но она берёт паузу, и подгонять её бесполезно.

Странное дело: чтобы научиться ходить по новой земле, приходится некоторое время просто лежать на ней и чувствовать, как она холодит спину.